Открываю последнее сообщение от отца. Аудиозвонок на 12 минут – последний раз разговаривали 19 января 2024 года. Даже не помню, о чём. Скорее всего, поздравляли друг друга с прошедшими праздниками. Если честно, общались мы редко – на это есть много причин. Но теперь всё уже совершенно не важно. СВО разделила жизнь в нашей семье на до и после. Но то, что мой отец, хирург, человек не особо идейный, совсем не спортивный и тяжелее скальпеля в руках ничего не державший, в 56 лет решит пойти на фронт – я и представить не могла. В начале 2023 года он вдруг позвонил, что само по себе было удивительно. И сказал: «Я еду подписывать контракт». Сначала не поверила. Бред же полный, куда ему в таком возрасте? Но поехал. Подписал контракт с ЧВК «Вагнер» на полгода...Жизнь уходила из посёлка и из людей Мой отец всю жизнь работал хирургом. Ещё при Советской власти поступил в ХГМИ – медицинский университет в Хабаровске. Там же встретил мою маму. В семье студентов-медиков родилась я. Даже не представляю, каково им было. Учиться в меде, по ночам подрабатывать на скорой помощи, ещё и младенец дома... Но ничего, выжили, справились. Это, видимо, поколение такое – сейчас люди совершенно другие. После института семейная пара врачей поехала на стройку века – БАМ. Тогда все туда ехали. Обещали много, платили хорошо, жильё предоставляли. Заманчиво, в общем. Кто же знал, что к 2000-ым там всё покроется серым мхом несбывшихся надежд… С этого момента за 40 лет ничего примечательного в его жизни не происходило. Больница, дом, развод. Карьера, стремительно летящая вниз. Может, поэтому он решил поменять свою жизнь… В голодные 90-е было тяжело. Но как-то дружно, перспективно, что ли. По крайней мере, я так помню. Родители постоянно работали, их вызывали по ночам, они проводили сложные операции. В больнице крошечного посёлка был роддом, несколько отделений, постоянно заполненных людьми. Да, сложно. Но жизнь бурлила. Постепенно жизнь стала уходить – с БАМа и из людей. Кто мог, уезжал. Тем, кто остался, пришлось наблюдать мучительную агонию этого места. Я помню, как в детстве носилась по этажам больницы, из кабинета в кабинет. Мама кормила меня после школы вкуснющими больничными обедами. Сейчас там никого не лечат. Огромное здание больницы перекрыто на ¾. Роддома нет лет 30 уже. Отделений тоже – оставили несколько коек для галочки. И кабинеты, где проходят медкомиссию железнодорожники. Зашёл, подписал бумажку, вышел. Формальность. И вот мой отец из многообещающего хирурга, которому многие пророчили блестящее будущее в медицине, который проводил сложнейшие операции, сидит в кабинете, где даже перевязочной нет, и подписывает бумажки… Горько это всё.«Вагнеры» Отец никогда не был особо общительным. Он не из тех людей, у кого есть бывшие одноклассники или сослуживцы, которые могут неожиданно нагрянуть в гости и неделю спать на диване в кухне. Но после полугода службы в ЧВК «Вагнер» он проникся ценностью братства – я это видела. Как и большинство тех, кто возвращается, он особо не распространялся о том, что там происходило. Ясное дело, что никакой романтикой война и не пахнет. Но он наконец-то был хирургом. По-настоящему. Я надеялась, что там он снова ощутил свою ценность, помогая людям и спасая жизни. Кстати, он вернулся раньше срока. Мы тогда и не поняли, почему. Но почти сразу начался «крестовый поход» Вагнера на Москву. Всех «лишних» заранее разогнали по домам. А оставшиеся сделали то, что сделали. Но этого оказалось мало Он не мог успокоиться душой. Хотя заработал денег, купил в Крыму дом, уехал с женой из нашего серого болота в солнечный край. Но в начале 2024 года он снова сказал, что собирается подписать контракт. Уже не было шока. Что может случиться? Он же хирург. Съездит снова на полгода и вернётся. Тем более что планов было море. Он уже нашёл больницу, в которой будет работать. Планировал делать в доме ремонт. Радовался, что любимый доберман Айк бегает по двору, а не сидит в квартире. Но, как потом выяснилось, с самого начала что-то пошло не так. Как только он уехал в воинскую часть – связь прервалась и больше не восстанавливалась. Новости я узнавала через жену отца – Татьяну. Она периодически связывалась с воинской частью. Её уверяли, что отец жив, с ним всё в порядке. Просто находится в зоне, где совсем нет связи. 18 апреля 2024 года – я пишу Татьяне, что родила третью дочь. И прошу по возможности передать отцу, что он снова стал дедом, и у нас всё хорошо. Она с тревожными нотками в голосе сообщает, что с ним нет никакой связи. Но мы ещё верим в историю про местность без сети. 22 мая 2024 года я получаю сообщение от Татьяны: она не может найти отца. Никто и нигде ей не отвечает, что с ним, жив ли, хотя бы к какой части прикреплён. Денежное довольствие приходить перестало – значит, человека больше нет? Она даже ходила в военную прокуратуру, где ей говорили: не волнуйтесь, найдётся, такое бывает… 14 июня 2024 года поступил официальный звонок из части. Отец признан без вести пропавшим. Детям, лучше дочери, нужно срочно сдать ДНК и отправить в Ростов-на-Дону. А я с двухмесячным ребёнком на руках нахожусь на Дальнем Востоке. Поехала в местный военкомат. Спасибо сотрудникам, всё сделали быстро и без лишних бюрократии. Оставалось только ждать. Тем более так много историй, когда пропавшие оказываются в плену или теряют память после контузии…Как хирург попал в штурмовики Я не могу сказать, что в этой истории правда. Но другой информации у меня нет. И, думаю, что такое вполне вероятно. В военкомате обещали, что он будет служить врачом. Их и так не хватает – а тут он, с опытом работы в условиях боевых действий. Но вот что интересно: контракт все подписывают одинаковый. «Военнослужащий» - без профессии, специальности и прочих подробностей. Татьяна поговорила с местными волонтёрами и военными. Собрала справки, которые удалось получить. Картина немного прояснилась. Каким-то образом хирург стал штурмовиком. Поступил приказ набрать людей. Пошёл он сам в порыве эмоций, или его переквалифицировали за какую-то провинность (слышала, что так тоже бывает), мы уже никогда не узнаем. Но есть факт. Отец стал штурмовиком. Как удалось выяснить, они попали под обстрел. Потом этот район был заминирован, и оттуда не вывозят даже останки…Только один вопрос Я не берусь судить ни людей, ни обстоятельства. Мы никогда не узнаем, как и что на самом деле произошло. У меня вообще очень сдержанная реакция на происходящее. Дело, видимо, в том, что не было шоковой новости «отца больше нет». Вся эта гнетущая история тянулась и тянулась. Осознание соседствовало с надеждой, что вдруг всё-таки он в госпитале, или просто в документах что-то напутали. А когда надежды не осталось, оказалось, что мозг уже в принятии. Недавно написала Татьяна: «Хочу признать твоего отца умершим. Что ты думаешь?» Я думаю, это логично. Прошёл год. Ни одной ниточки, за которую зацепиться. Есть ли смысл ждать? Понимаю, что нет. Мучает только один вопрос. Прощу ли себя, что рано сдалась? readmore1Психолог: «Ощущать чувство вины – нормально» Историю прокомментировала Регина Халфина – доктор биологических наук, клинический психолог отдела психологического сопровождения и профилактики с телефоном доверия Республиканского клинического психотерапевтического центра МЗ РБ, главный внештатный специалист по медицинской психологии Министерства здравоохранения Республики Башкортостан: «Ситуация, в которой оказалась дочь пропавшего без вести, действительно сложная. И ощущать чувство вины здесь абсолютно нормально – это естественная реакция на потерю, особенно в таких неоднозначных случаях. Чувство вины – это один из этапов горевания по поводу утраты близкого значимого человека. Здесь важно понимать, что решение признать отца умершим – это ни в коем случае не предательство, а попытка поставить точку в ситуации незавершенности и начать проживать утрату. Отсутствие ярких эмоций тоже объяснимо: горевание началось ещё год назад, когда отец пропал. В психологии есть феномен отстроченного горевания – это как раз такой случай. Вряд ли здесь имеют место подавленные эмоции – скорее они уже частично прожиты. Но от этого не менее важно дать себе возможность выразить эти эмоции, даже если кажется, что их нет. В этом помогут разговоры с близкими, письма отцу, работа с психологом. В гештальт-подходе есть много техник, которые позволяют расставить точки в отношениях с человеком, если поговорить с ним в реальности невозможно. Чувство вины возникает, когда есть чувство, что можно было что-то изменить, исправить, сделать по-другому. Важно себе напоминать, что действия дочери продиктованы реальностью, а не пренебрежением. И конечно, простить себя, потому что прощение и позволение себе таких мыслей, состояний и эмоций – это часть процесса принятия. В любом случае проживание утраты в такой ситуации требует времени и поддержки. Возможно, стоит создать какой-то ритуал прощания. Не зря в разных конфессиях предусмотрены ритуалы захоронения. Одна из прикладных задач – как раз помощь в смирении, принятии, осознании потери. Человек как будто завершает главу взаимоотношений, ставит эмоциональные точки. Нужно позволить себе горевать, не осуждая за это прохладное отношение. Каждый человек проживает сложные события и состояния сугубо индивидуально. Нет шаблона или нормы, сколько нужно выплакать слёз или сколько дней нужно грустить. А эмоции придут, когда созреют и будут готовы. Поэтому нужно просто позволить себе быть в этом динамическом процессе. Главное – не оставаться одной, беседовать, если необходимо – обращаться за помощью. Есть телефоны доверия, есть федеральный чат по СВО «Разговоры с психологом». В этом чате как раз опытные психологи 24/7 оказывают поддержку семьям участников СВО, проживающим потерю. И очень важно помнить: отец сделал свой выбор. И никто не несёт за него ответственности: ни супруга, ни дочь. Заботиться о себе и своих близких, рассказывать детям о том, какой замечательный и добрый был у них дедушка – важнейшая задача дочери, которая поможет и поддержать себя, и сохранить светлую память о близком человеке». Если вы ждете или потеряли родственника на СВО и вам тяжело, обратитесь в государственный чат-бот медико-психологической поддержки, который ведется силами команды федерального проекта «ЗдравКонтроль». Ссылка здесь.
